Неординарные преступники и преступления. Книга 5 - Алексей Ракитин

тех самых, что прежде признавались кровавыми. В-третьих, подозрительные пятна, похожие на кровавые, вдруг появились в помещении заводоуправления, которое предположительно явилось местом совершения убийства. При этом пропали все упоминания о том, что занятые заводской конторой комнаты в начале мая были «подозрительно» чисты — эта деталь в первоначальной версии событий подчёркивалась как очень важная, и на её основании делался глубокомысленный вывод о попытке Лютгерта навести следствие на ложный след. В-четвёртых, исчезли упоминания о якобы найденном на кухне в резиденции Лютгертов пестике с подозрительными бурыми следами, и вместо него в качестве орудия преступления назывался складной нож, переданный Адольфом Лютгертом своей знакомой Кристине Фелдт. И в-пятых, точно также ни единым словом не упоминалась «окровавленная мужская и женская одежда», обнаруженная в подвале 25 мая на удалении 30 футов от среднего чана. В своё время газеты многословно смаковали факт обнаружения этих «красноречивых свидетельств ужасного преступления», но к моменту начала судебного процесса вдруг выяснилось, что они не имеют ни малейшей юридической ценности!

Что и говорить, поразительная свобода в обращении с фактами. То, что признавалось прокуратурой весьма важным до 6 августа, вдруг перестало быть таковым к 30 числу. Разумеется, это рождало обоснованные вопросы о том, чего стоят все эти «веские доводы» господина Динана, если он так легко вводит их в повествование, а затем непринуждённо от них отказывается. В этом месте, конечно же, нельзя не вспомнить «старину Мюллера» из «Семнадцати мгновений весны» с бессмертной фразой, вложенной в его уста Юлианом Семёновым: «Отказ от своих слов всегда дурно пахнет!» 30 августа стало ясно, что сторона обвинения отказалась от некоторых весьма важных своих утверждений и сделала это непринуждённо, как бы мимоходом, словно речь шла о неких пустяках.

Однако не это было самым удивительным событием того дня! После того, как МакИвен закончил своё пространное выступление, судья предложил адвокату обратиться к присяжным со вступительным словом. Это было совершенно рутинное предложение, от которого никто никогда не отказывался, но Уилльям Винсент неожиданно пренебрёг своим правом выступить. Он объяснил это тем, что в интересах его подзащитного сначала выслушать аргументацию противной стороны и лишь после этого приступать к её предметному опровержению.

Последующий ход процесса до некоторой степени повторял шаги следствия. Дитрих Бикнезе рассказал о супружеской жизни сестры и начале её розысков в минувшем мае, а Луис Лютгерт — о своём последнем разговоре с нею. Том самом, в ходе которого он описывал матери впечатления от посещения цирка. Теперь рассказ мальчика дополнился важной деталью — он сообщил, что этот разговор был прерван вынужденно, поскольку в спальню вошёл отец, потребовавший от матери заканчивать «болтовню». Луиза подчинилась и вышла, поцеловав сына напоследок. По словам мальчика, отец держал в руках фонарь, а это означало, что он намеревался отправиться на фабрику, чтобы сторожить её в ночное время.

Дали показания свидетели обвинения (сёстры Шимке и Николас Фейбер), рассказавшие суду о том, что они видели Луизу, направлявшуюся в ночь своего исчезновения на территорию фабрики в обществе мужа. На этом этапе процесса Винсент очень лояльно проводил перекрёстные допросы свидетелей обвинения. Он мог бы попытаться поймать их на каких-либо противоречиях или как-то иначе поставить под сомнение точность звучавших рассказов, но Винсент этого не делал — он словно бы безоговорочно соглашался с той версией событий, что рисовала прокуратура.

Однако едва только адвокат пытался обратить внимание присяжных на некоторые важные детали свидетельских показаний, судья Татхилл резко и довольно нелюбезно его останавливал. Явная предвзятость судьи очень хорошо проявилась при перекрёстных допросах ночных сторожей Фрэнка Бялка и Фрэнка Одоровски. В этом месте нельзя не отметить того довольно двойственного впечатления, которое произвёл на всякого, знакомого с материалами дела, допрос в суде Фрэнка Бялка, одного из основных свидетелей обвинения. О его показаниях достаточно сказано в начале очерка, но их первоначальная версия к сентябрю претерпела незначительные, но любопытные изменения. В суде ночной сторож заявил, что перенос бочек с 3-го этажа в подвал он осуществлял не с Фрэнком Одоровски, другим фабричным сторожем, а с самим Адольфом Лютгертом. Одоровски появился лишь в 11 часов утра следующего после переноса бочек дня. Он помогал Фрэнку Бялку до 16 часов пересыпать из этих бочек розовый порошок, и именно тогда — в интервале с 11 до 16 часов — Одоровски и получил сильные химические ожоги кожи лица и рук.

Также в рассказе Бялка теперь появились 3 небольшие бочки, поставленные в средний из чанов — тот самый, к которому впоследствии Лютгерт пристроил паропровод. Согласно показаниям Бялка, именно в эти 3 небольшие бочки и был перегружен розовый порошок, спущенный с 3-го этажа в 2-х больших бочках. Согласитесь, это звучало несколько сложно и непонятно, но… почему нет? Появились и иные детали, дополнявшие и до некоторой степени видоизменявшие прежнюю версию событий, в частности, Бялк припомнил, что когда он 2 мая спустился в подвал, Лютгерт это заметил и сразу прогнал его. При этом он выглядел крайне раздражённым, хотя Бялк не мог объяснить причину столь странной эмоциональной реакции. Этот момент, кстати, прямо противоречил первоначальному рассказу Бялка полиции в мае — тогда сторож рассказал, что, покинув поутру фабрику, он видел Лютгерта, спавшего в кабинете заводоуправления — тот сидел в кресле, положив ноги на стол — и более не встречал владельца фабрики почти 2 суток. Появились и иные подозрительные детали, ранее почему-то не упоминавшиеся, в частности, Бялк припомнил некие «мешки» или «холсты», запачканные чем-то розово-красным, сушившиеся в подвале над средним чаном.

Звучало это крайне драматично и даже мрачно, хотя и выглядело совершеннейшей бессмыслицей и никак версией обвинения не объяснялось. Ну, да ладно, улучшение памяти свидетеля, хотя и кажется подозрительным и недостоверным, в действительности вполне возможно. Свидетель может видоизменять первоначальные показания — это нормально и вполне допустимо.

Адвокат Винсент, по-видимому, рассуждал точно так же и потому не стал ловить Фрэнка Бялка на несоответствиях заявлений, сделанных в разное время. Но он задал ряд обоснованных вопросов, которые явно застали свидетеля врасплох. Так, например, адвокат попросил уточнить маршрут, которым бочки с 3-го этажа опускались в подвал. Бялк ответил, что для этого использовался лифт, на что Винсент тут же отреагировал, заявив, что в подвале к лифту подойти невозможно — он загромождён массивными элементами строительных лесов и многочисленными мешками с мусором [напомним, на территории фабрики в период с января по апрель велись ремонтные работы]. Сторож занервничал и стал настаивать на том, что проход от лифта в центральную часть подвала был свободен, и именно по нему он вместе с Адольфом Лютгертом и тащил эти бочки. Винсент не унимался и заявил, что подход к лифту в подвале был невозможен весь апрель и первую половину мая, вплоть до момента появления на фабрике полицейских.